1. История развития взглядов на проблему ПТСР.
Период активного изучение посттравматического стресса насчитывает несколько десятилетий, однако информация о переживаниях людей подвергшихся воздействию стрессогенных факторов, фиксируется на протяжении столетий. На сегодняшний день можно выделить следующие группы травматических ситуаций: 1) стихийные (смерч, ураган) и антропогенные (техногенные аварии) катастрофы; 2) преступления и сексуальные насилия; 3) военные действия и ситуации связанные с ними (плен, пытки, террористические акты); 4) заболевания связанные с угрозой жизни. Научные данные свидетельствуют о том, что картина переживания ПТСР во всех представленных группах в целом схожа. Хотя и существуют определенные различия, обусловленные типом стрессора. Первые исследовательские работы, в Соединенных Штатах Америки, направленные на изучение особенностей переживания военного стресса восходят к временам гражданской войны в США. В России психологическими проблемами участников Первой мировой и Гражданской войн занимались С.Крайц, П.Ганушкин, Ф.Зарубин, И.Бехтерев. После Второй Мировой войны - В.Гиляровский, Е.Краснушкин. Изучением психологических проблем лиц переживших не военный стресс, занимались Брусиловский Л.Я., Бруханский Н.П., Сегалов Т.Е. У разных авторов военный невроз называется по разному: солдатское сердце, тревожный невроз, синдром Да Коста, тревожное сердце. Так, например, в 1889 г. Х. Опенгейм ввел термин "травматический невроз", для диагностики психических расстройств у участников боевых действий, причины которых он усматривал в органических нарушениях головного мозга, вызванных как физическими, так и психологическими факторами. Вплоть до Первой мировой войны считалось, что этот клинический синдром связан с военным долгом. Считалось, что подобное расстройство просто проявление плохой дисциплины и трусости. Во время первой мировой воины считалось, что высокое давление воздуха вследствие взрывов бомб является причиной актуальных физиологических повреждений, которые приводят к возникновению ряда симптомов, которые часто называются "контузией". К концу войны, в своей работе Майерс, определил отличия между неврологическим расстрройством "контузия от разрыва снаряда" и "снарядным шоком". Контузия, рассматривалась им как результат физической травмы, тогда как "снарядный шок" рассматривался как психическое состояние, вызванное сильным стрессом. Майерс подчеркивал сходство между военными неврозами и истерией и считал эмоциональный фактор ведущим в объяснении происхождения военного невроза.
Следует отметить, что в ранних работах, посвященных проблеме военного стресса, подчеркивается его хроническая причина, и постепенное ухудшение, обусловленное его более тяжелыми формами. У исследуемых ветеранов (Первой мировой войны) отмечалось сильное сердцебиение и другие признаки физиологической реактивности, когда те попадали под бомбовый удар, что иногда вызывало сильнейший дистресс. В исследовании ветеранов, страдающих от синдрома "тревожное сердце", Мейкифтс и Вилсон измерили частоту сердечных сокращений (ЧСС) и частоту дыхания до и после предъявления испытуемым стимула в виде стрельбы из незаряженного пистолета и яркого пламени. Стимулы были специально подобраны, так чтобы они походили на взрывы и вспышки во время бомбардировок. Ветераны с синдромом "тревожное сердце", которые были неспособны, вернуться к выполнению своих обязанностей, демонстрировали увеличение частоты сердечных сокращений, при предъявлении стимула, по сравнению с ветеранами, которые были способны вернуться к выполнению своих обязанностей. Прасиер и Вилсон (1918) также обнаружили, увеличение частоты сердечных сокращений у ветеранов с синдромом "тревожное сердце", по сравнению с контрольной группой, они предположили, что их симпатическая нервная система была более восприимчива к возбуждению. Опенгеймер и Ротшильд (1918) считали некоторый процент ветеранов от общего числа страдающих синдромом "тревожное сердце", страдали от его симптомов намного раньше поступления на военную службу.
Абрахам Кардинер в 1940 гг. проводит исследование на ветеранах Первой Мировой войны и определяет, что военный стресс это физионевроз. Он указывает на то, что физионевроз включает как физиологическое, так и психологическое расстройство, со своей уникальной патофизиологией [64,70]. Кардинер одним из первых выявил диссоциативные эпизоды, ныне называемые "флеш-беки", и названые им "комплексом эпилептических симптомов" (epileptic symptom complex), Кардинер предполагал, что эти "диссоциативные эпизоды" являются причиной некоторых функциональных расстройств мозга. Он выделил ряд симптомов присущих этому расстройству: (1) возбудимость и раздражительность; (2) фиксация на обстоятельствах травмирующего события; (3) уход от реальности. Следом за Кардинером, Кохен с соавторами исследуют нейроциркуляторную астению (НЦА) на клинической популяции состоящей в основном из ветеранов сражений. Они показали, что ветераны с НЦА характеризуются рядом особенностей, что очень легко определить, если попросить их выполнить однообразные физические действия. Было выявлено: (А) пациенты с НЦА не могут работать столько же, сколько и контрольная группа; (В) у них снижена эффективность вентиляции легких; (С) имели признаки метаболических дефектов; (D) имели учащенный пульс во время работы; (Е) показывают "ненормальные" реакции на болезненные стимулы. Кохэн с соавторами отмечали, что большинство их испытуемых имели хорошее здоровье до начала НЦА, кроме того, они отмечали, что большинство их пациентов "винили армию в их трудностях" и что "большой процент испытуемых отмечали пережитый ими ужас во время сражения". В1945 г. Гринкер и Шпигель перечислили совокупность симптомов, которые они обозначили как "военный невроз". К этим симптомам относились: агрессивность, проблемы с памятью, утомляемость, низкая концентрация внимания, депрессия, фобии, ночные кошмары, подозрительность, алкоголизм и гиперактивация симпатический нервной системы.
Первые систематические работы, направленные на изучение военного стресса, пытались определить его биологическую природу и в ней видели его причину. В настоящее время интерес к пониманию биологической природы военного стресса, не только не ослабевает, но и усиливается. Так, современные концепции ПТСР предполагают, что среди всех факторов риска развития ПТСР биологические и генетические факторы обладают наибольшим "весом".
Более чем полувековая работа ученых, направленная на изучения особенностей переживания травматических ситуаций, не прошла даром. Анализ накопленных данных по проблеме стресса, позволил в 1952 году опубликовать первое издание "Диагностического и статистического руководства психических расстройств" куда вошла категория с первичными стрессовыми реакциями, характеризуемая тем, что человек подвергся экстремальному эмоциональному и физическому стрессу, такому, например, как война. Из DSM-II удаляется данная категория и стресс, связанный с войной, представляется теперь в контексте адаптивных реакций жертвы.
Во время Вьетнамской войны было обнаружено, что особенности, наблюдаемые у участников боевых действий, которые не могли эффективно выполнять свой долг, редко походят на ту первую классическую картину характерную для синдрома военной усталости. Тогда Кормос (1978) сгруппировал все симптомы, которые наблюдались у участников боевых действий, в одну категорию, которую он определил как: острые военные реакции.
Примерно в тот же период идет интенсивное изучение особенностей переживания людьми травматических ситуаций, не связанных с войной (крушение поездов, самолетов, терроризм, автокатастрофы, насилие, сексуальное насилие и т.д.), наблюдаемая картина была практически полностью схожа с той, которая наблюдалась у ветеранов войн. В 1980г. было опубликовано DSM-III, а в 1986 было опубликовано DSM-III-R с минимальными изменениями.
В 1994 г. в свет вышло новое "Диагностическое и статистическое руководство психических расстройств" четвертого издания DSM-IV, куда вошло современное клиническое определение ПТСР, с внесенными изменениями.
В России история изучения посттравматического стрессового расстройства как такового, насчитывает не более пятнадцати лет, и начало активного изучения проблемы ПТСР совпадает с периодом радикального переустройства общества. В начале 90-х открывается Лаборатория посттравматического стресса и психотерапии при Институте психологии РАН под руководством Тарабриной Н.В., создается лаборатория при академии управления МВД, руководитель Котенев И.О. В 1991 году в Москве было создано "Психологическое общество травматического стресса", поставившее перед собой задачу объединить специалистов России и стран СНГ в области травматического стресса. Примерно в тоже время начинаются исследования ПТСР при главном управлении воспитательной работы вооруженных сил РФ.
2. ПТСР и некоторые базовые убеждения человека.
По представлению ряда авторов, базисным конфликтом человека можно считать экзистенциальный конфликт “обусловленный конфронтацией индивидуума с основными конечными факторами, являющимися неотъемлемой составляющей бытия человека в мире”. Ялом выделяет четыре таких фактора: смерть, свобода, изоляция и бессмысленность. Правомерно выделение пятой составляющей – неопределенности, вытекающей из вероятностного характера всего происходящего. Неопределенность является одним из наиболее тягостных переживаний человека. Значительная часть интеллектуальной деятельности индивида, связанная с формированием представления о мире и о себе направлена именно на преодоление этой неопределенности, поиск закономерностей, путем пренебрежения возможностью событий с малыми вероятностями, или просто нежелательных.
По мнению Келли, процесс мышления человека протекает на основании формирования полярных утверждений, конструктов.
Формирование представлений о мире и о себе также можно представить как протекающее с помощью этих конструктов. Вот некоторые из них: 1) смертность – бессмертие; 2) закономерность – случайность; 3) зависимость – независимость; 5) чувство общности с другими – одиночество; 6) осмысленность – бессмысленность; 7) безопасность – угроза; 8) беспомощность – всемогущество; 9) полноценность - ущербность. Стремление избегать неопределенности приводит к выбору по принципу “или – или”, а стремление компенсировать тревогу, вызванную базисным конфликтом, и “принцип удовольствия” определяет выбор той или иной полярности. Практика показывает, что мы, зачастую, в той или иной мере, предпочитаем считать себя скорее бессмертными, чем смертными, предпочитаем верить в закономерность и осмысленность происходящего, стараемся сделать нашу картину мира более безопасной, определенной, ведем себя так, как будто считаем себя всемогущими или верим во всемогущество кого-то или чего-то, определяющего наше существование (родители, общество, бог и т.п.).
Травматическое стрессовое событие и то, что за ним следует, представляют собой опыт острого и внезапного столкновения наших убеждений с реальностью. Исходя из этого, наиболее психологически значимыми характеристиками травматического стрессового события являются: 1) противоречие базисным убеждениям человека, связанным с его личностью, пересмотр которых воспринимается как угроза существованию; 2) неожиданность (как объективная, так и субъективная, когда человек в силу отрицания не допускал возможности события); 3) непоправимость происшедшего.
Существенную составляющую травмы помимо самого события представляет собой постстрессовое окружение. Отношение к смерти и страданиям в современном мире характеризуется следующими моментами: 1) тенденцией к избеганию, отношению к ним, как к чему-то не имеющему отношения к жизни большинства людей; 2) одиночество в их переживании, отсутствие поддержки в культуре, обществе и непосредственном окружении. Все это, как правило, усугубляет течение ПТСР и реакции горя, затрудняет переработку травматического события.
В остром периоде травма приводит к переживанию краха системы ценностей, убеждений, представлений о мире и о себе (идентичности), которое при отсутствии компенсации может привести к суициду. Стремление компенсировать этот крах реализуется в виде следующих тенденций: 1) попытка сохранения прежней системы ценностей и убеждений; 2) пересмотр и создание новой, более гибкой и жизнеспособной системы. Симптомы ПТСР: вторжение травмы (воспоминания, сновидения, другие формы репереживания) и избегание, в этом плане, представляют собой отражение этих тенденций. Прежде всего, - в виде попыток проработки случившегося и включения его в систему мира данного человека, и отрицания – исключения события из этой системы. В динамике процесса переработки травмы могут быть выделены следующие этапы: 1) отрицание; 2) переосмысление; 3) принятие.
Полное или частичное отрицание является первой реакцией, возникающей на событие. Отрицание может быть промежуточным этапом, если в дальнейшем у человека оказывается достаточно сил, чтобы переработать произошедшее, либо может стать окончательным исходом, предохраняющим систему убеждений от пересмотра. Примером крайней формы отрицания является полная психогенная амнезия. Однако чаще возможны варианты с частичной амнезией события, или отрицание некоторых выводов, проистекающих из события с последующей трансформацией. Например, отрицание собственной роли в событии приводит к обвинению других людей или сил, отрицание смертности – к формированию защитных мифов о бессмертии, защита от пересмотра идеи о собственном всемогуществе – к переживаниям вины за происшедшее. Хронизация постстрессовых нарушений при преобладании отрицания характеризуется выраженным эмоциональным напряжением, которое трансформируется в невротические и психосоматические симптомы, а также может быть основой для формирования алкогольной и наркотической зависимости. Клинически эти состояния уже не укладываются в картину ПТСР или реакции горя, хотя рядом авторов и предлагается для обозначения этих состояний термины “маскированное ПСТР” или “скрытое ПТСР”.
При коррекции этих состояний следует быть готовыми к возможности рецидива репереживания. Более того, часто эффективная терапия невозможна без осознания связи имеющихся нарушений с травматическим стрессовым событием.
Переосмысление события является одной из основных причин репереживания травмы. Однако симптомы репереживания являются результирующей множества факторов, в т.ч. и отрицания. При преобладании отрицания воспоминания о событии носят навязчивый характер и сопровождаются выраженным избеганием. Оптимальной тактикой в этом случае наблюдениям является использование различных вариантов техник десенсибилизации из арсеналов когнитивно-поведенческой психотерапии и НЛП.
При преобладании стремления к пересмотру системы убеждений, репереживание носит более осознанный характер, и воспоминания сопровождаются поиском ответов на вопросы. Выделяются следующие основные вопросы: “Что случилось со мной? Как это случилось? Почему именно я? Почему я поступал именно так? Что я буду делать, если что-либо подобное повторится?”, и их проработка является основой психотерапевтического процесса.
Работая с пациентом с помощью техники “сократического диалога”, из арсенала когнитивно-поведенческой психотерапии были использованы некоторые другие вопросы с определенной последовательностью.
Первый шаг: Что означает признание факта того, что это произошло? Ответы на этот вопрос могут прояснить угрозу убеждениям в собственном бессмертии, всемогуществе, осмысленности существования.
Второй шаг: Действительно ли я не хотел, чтобы это произошло (выявление неосознанного желания)? Чего я хотел, когда хотел, чтобы это произошло (выявление намерения, стоящего за желанием)? Что означает то, что я этого хотел (выявление возможной генерализации с переходом с уровня действий на уровень идентичности)? Имело ли мое желание силу, достаточную для того, чтобы вызвать то, что произошло? Произошло бы это, даже если бы я этого не хотел (выявление убеждения во всемогуществе)?
Третий шаг: Что означает то, что это произошло, несмотря на то, что я этого не хотел? Здесь мы продолжаем работать с осью “беспомощность-всемогущество”, а, кроме того, переходим к другим убеждениям, касающимся окружающего мира, его безопасности, справедливости, осмысленности.
Четвертый шаг: Зачем я вспоминаю об этом сейчас? Не всегда существование симптомов репереживания обусловливается только необходимостью интеграции травмирующего события. Часто, особенно при хронизации процесса, репереживание поддерживается получением “вторичной выгоды”. Примером этого может быть описанный в начале века, так называемый, “рентный невроз”.
Часто, если травма носит семейный характер, то есть затрагивает всех членов семьи идентифицированного пациента, такой вариант может быть интерпретирован с позиции системного подхода, как попытка помочь другим членам семьи избежать репереживания. Стремление снизить уровень эмоционального дискомфорта в результате репереживания часто приводит к употреблению алкоголя, транквилизаторов или даже наркотиков с последующим формированием зависимости, при которой репереживание в свою очередь начинает играть роль оправдания. По сути дела, данная тенденция может быть рассмотрена как процесс формирования новой идентичности – идентичности “травмированного”. При этом возможны, как поиск сочувствия и поддержки в окружающих, так и наоборот отказ от этого и стремление остаться “в гордом одиночестве”.
Прояснение “вторичной выгоды” в свою очередь позволяет далее анализировать возможности ее получения другими путями. На этом этапе, как правило, также приходится обращаться к престрессовым установкам личности и причинам их формирования.
Таким образом, подход к лечению ПТСР и реакции горя с использованием анализа базовых убеждений клиента о мире и о себе, и учета экзистенциального характера конфликта, вызванного травмой, позволяет расширить понимание происходящего и достигнуть большего терапевтического эффекта, в том числе, при тяжелых, затяжных вариантах течения.
3. Примеры корректирующих сессий (НЛП)
Здесь я хочу привести три примера корректирующих сессий моих учителей НЛП Надежды и Владимира Владиславовых. Считаю, что их опыт и работа достойны внимания и уважения.
А. Солдаты, которые не представляют себе свое возвращение домой и не планируют будущего после демобилизации, находятся в группе риска. У некоторых из них возникает ощущение, что все происходящее — сон, но проснуться никак не получается. Или прошлое воспринимается как сон, а настоящее — как некая замкнутая в себе реальность без предыстории и продолжения. Безвременье. Психологу нужно помочь им восстановить связь с собой прошлым и собой будущим, ввести нынешнее существование в контекст всей остальной жизни, как период, закономерно вытекающий из предыдущего и естественным образом переходящий в новый, мирный этап после возвращения с войны. Иначе «разрыв» целостности жизненного пути - бессознательный защитный и в целом, полезный механизм — обязательно окажется тормозом, когда потребуется быстрая ориентация в критической ситуации, адекватная реакция и даже, возможно, нечеловеческие усилия, чтобы выстоять. Вот почему военным психологам полезно знать техники работы на «линии времени». Одна из них — «Четко сформированный результат». Для солдата надо простроить по всем модальностям и с максимальным количеством деталей его будущее после возвращения домой, сам светлый момент возвращения, разные эпизоды на пути к окончанию службы со всеми специфическими их атрибутами - кожаным ремнем, дембельским альбомом и т.п. Думается, это самая действенная техника работы с будущим. А что же с прошлым? Случается, наша память хранит и совсем некстати извлекает из своих кладовых не самый ресурсный опыт: «Вспоминать не хочется!» Недавняя психическая травма способна заслонить собой всю остальную жизнь — и вчерашнюю, и сегодняшнюю, и завтрашнюю. Или другое: пребывание в экстремальных, фронтовых условиях уже само по себе может разбередить застарелую психическую травму. Собственно, для чего человек вновь и вновь возвращается мыслями в травмирующую его ситуацию и вновь и вновь ее переживает? Дело в том, что это - метафорическая попытка что-то исправить, изменить в своем прошлом, возможно, повести себя там как-то по-другому. Но лишь только актуализируется тяжелый опыт - человека опять захлестывают прежние, парализующие аффекты, перед которыми он вновь оказывается бессилен. И травмирующий опыт проживается вновь… Заколдованный круг. …Александр лежал у края поля. После внезапного взрыва сознание медленно возвращалось, но пошевелиться он еще не мог. Все ближе и ближе в темноте раздавался топот ног нескольких боевиков. Искали его. Он вдавился в землю, что было сил. Но тут откуда-то возник рев прорвавшегося танка, и преследователи бросились в ту сторону. Уходящий звук мотора, стрельба, сполохи огня... Вскоре офицера накрыла тишина. И бессилие было в этой тишине. И смертельный ужас. Такая картина вставала перед его глазами всякий раз, когда он вспоминал тот бой, где был контужен и чудом не попал в плен. И всякий раз он переживал все заново. Воспоминания мучили редко - плохо было то, что приходили они вдруг, неожиданно, когда Александр меньше всего был к этому готов. И он цепенел. И опять вжимался в межу, боясь не то, что застонать, - задышать. Столбняк отпускал только через несколько минут. Но в такие минуты он не жил. Для этой тупиковой ситуации Владимир Владиславов выбрал технику НЛП «Выход в третью позицию». Техника достаточно простая. Помочь клиенту увидеть себя в болезненной ситуации со стороны, глазами стороннего наблюдателя. Попросить описать, что там видит и слышит "тот Саша" и мысленно послать ему в подарок такие качества, что позволят ему чувствовать себя в прошлом если не комфортно, то хотя бы нормально.
- Что ты сейчас видишь? — спросил терапевт, как только они послали «подарки».
- Как там Саша?
- А его уже нет. Уполз. Я ведь добрался тогда до своих...
Вот так.
В бессознательном опыте офицера есть все - и как он лежит в ожидании мучительной смерти, и как, собрав в кулак последние силы, все-таки вырывается из ее лап. Но вспоминается, как правило, только самое ужасное. И мешает жить. Теперь же в Сашиной памяти встает спасение, его победа, наполненная силой и верой. И жить помогает. Одного только восстановления целостности восприятия жизни в этом случае оказалось бы мало и даже — опасно. Была необходима психическая интервенция с целью изменить личностную историю клиента. Именно — изменить, перемоделировать, а не крушить безоглядно какой бы то ни было опыт без учета его важной и ценной для психики функции.
Б. «Работа со смертью».
Чувство вины, которое возникает у оставшегося в живых, - особенно, если это старший по званию или должности, и казнит себя за гибель того, за кого считал себя в ответе.
…У боевого офицера и начинающего психолога Константина два года назад погиб лучший друг Павел. За несколько месяцев до смерти тот был ранен и отправлен в госпиталь на лечение. Павел быстро встал на ноги и вернул былую физическую форму, но у него возник страх. После ранения ему предлагали остаться служить в родном городе, но он не мог смириться с тем, что друзья остались в Чечне рисковать жизнью, а его там нет. Павел принял решение вернуться в часть, никому не рассказав о своем состоянии кроме лучшего друга Константина. И в первый же день после возвращения он настоял на том, чтобы участвовать наравне со всеми в разведке боем, и -погиб. Константин боялся брать друга на операцию, которой он руководил. Но Павел спросил: «Ты что, мне больше не веришь?» «Верю»,- ответил он. Павлу было жизненно важно доказать себе и другим, что он победил свой страх. Ему было жизненно важно показать друзьям, что он такой же, как и раньше, и на него можно положиться. Когда разведчики подходили к месту, Константин заметил, что движения у друга странные, пригибаться он забывает... Что делать? Возвращаться поздно. Приставил к нему бойца, чтобы тот следил за Павлом и сам пригибал его. Отряд нарвался на засаду. Многие погибли. Павел погиб первым. Нескольким бойцам, в том числе и Косте, чудом удалось вырваться.
Глубокое и застарелое чувство вины. Терапевт и клиент просто разговаривают. Константин - скромный и молчаливый человек, поэтому это нельзя назвать разговором, хотя у них и был диалог. Терапевт задавал вопросы, а клиент отвечал. В данном случае сложно сказать, в какой технике велась работа. Рефрейминг? Да. Но этого мало, хотя терапия базировалась на нем. Общение шло на «понятийном» уровне мастерской Ф. Е. Василюка и заключалось, скорее, во всестороннем, объемном анализе ситуации, вычленении из нее того смысла, который был тогда полезнее для человека, оставшегося в живых, когда его друг погиб. Кстати, Павел иногда ему снился и говорил: «Да брось ты, Костик! Ты тут не при чем». Но после таких снов на душе становилось только тягостнее. Приведу в укороченном варианте сессию с Костей, длившуюся около часа. Сокращены только те моменты, когда он рассказывал о своем друге.
Т. —Если я правильно понимаю, Павел, как и ты, был офицером с большим военным опытом.
К. — Да.
Т. — А скажи, когда в часть возвращается человек примерно в таком состоянии, в каком вернулся Паша, есть ли у него шанс прийти в норму, если он не участвует в боевых заданиях, а просто слушает рассказы своих товарищей, возвращающихся с передовой? Есть ли у него шанс перестать бояться таким образом?
К. — Нет.
Т. — Как опытный военный Павел это понимал?
К. — Да, конечно.
Т. — Так значит, ты все равно не помог бы ему прийти в норму, даже если бы не взял его с вами в тот раз?
К. — Нет.
Т. — У людей в таком состоянии обычно сколько еще боев? Один, два?
К. — Не больше. Убьют.
Т. —Значит, если бы Паша не пошел тогда в разведку, ему осталось бы жить максимум один-два боя?
К. — Да, наверное…
Т. — А если бы он сумел уже в тот раз справиться со своим состоянием, то стал бы сразу гораздо более жизнеспособным?
К. — Да.
Т. — Значит ли это, что единственным для него шансом снова встать в строй было включиться в вашу жизнь сразу же, с первого раза?
К. — Да.
Т. — Как опытный военный он это понимал?
К. — Да.
Т. — Если бы ты все же запретил ему идти на задание, помогло бы или помешало ему это справиться со своим состоянием в следующем бою?
К. — Конечно, помешало бы.
Т. — Похоже, ты сделал единственно возможный выбор, чтобы дать ему шанс преодолеть свой страх?
К. — Да…
Т. — Значит, ты дал ему единственную возможность остаться в живых?
К. — Да... Долгая пауза.
Т. — Если я правильно понимаю, уберечь его от будущих заданий ты бы уже не смог?
К. — Нет, не смог бы.
Т. — Я предполагаю, что единственный способ, которым ты мог оставить его тогда в живых, - это написать рапорт, что твой друг Павел психически нестабилен, и что его пора удалять из зоны боевых действий.
К. — Да… Только так.
Т. — Теперь поменяйся на секунду с ним местами. Ты возвращаешься вопреки всему на передовую, чтобы быть рядом со своими товарищами и разделить с ними опасность. А твой лучший друг Костя, с которым ты до этого побывал в самых разных ситуациях, с которым вы вместе столько прошли, не верит тебе и пишет рапорт о твоей непригодности к службе…
К. (резкий выдох, покраснение, напряжение мышц)
Т. — Что бы ты, как Павел, сделал после этого?
К. —Застрелился.
Т. — Можно было бы уберечь его после такого удара от тебя?
К. — Нет.
Т. — Опять получается, как не крути, что ты своим согласием на его участие в той операции дал ему единственный шанс выжить.
К. — Да…
Т. — Скажи, Костя, для Павла были важны понятия долга и чести?
К. — Да.
Т. — Кто-нибудь, кроме тебя, знал, что он боялся?
К. — Нет.
Т. — И ты, конечно, никогда и никому об этом не скажешь?
К. — Нет.
Т. — А если бы ты все же запретил ему идти в ту разведку, могло бы появиться у сослуживцев сомнение в том, что он в порядке?
К. — Однозначно появилось бы.
Т. — Если бы ты все же оставил его в тот раз, а взял бы на следующее задание, - и он, как ты понимаешь, был бы неадекватен, но, предположим, чудом остался жив,- полагались бы на него товарищи так, как и прежде?
К. — Нет.
Т. — Как я понимаю, пошли бы за спиной разговоры, что Павел не в себе, что ему надо домой… Узнав об этом, он, скорее всего, поступил бы так, как ты мне уже сказал. Или погиб в следующем бою, но о нем бы все равно говорили, что в последнее время у Паши что-то были проблемы…
К. (кивает)
Т. — А, пойдя с вами в тот бой, когда никто, кроме тебя, не знал о его страхе, он полностью сохранил в глазах друзей свою репутацию и честь?
К. — Да.
Т. — И не только в глазах других, Костя. За несколько часов до своей гибели Паша понял, что ты в него по-прежнему веришь. И это тоже было его победой в собственных глазах.
К. — Да.
Т. — Ты сделал все для того, чтобы он выжил, ты сделал все, чтобы не пострадала его честь и он чувствовал себя победителем. И это мог сделать для него только ты, его лучший друг, потому что ты любил и чувствовал его, как никто другой. И ты не побоялся поставить себя под удар, понимая, что в случае, если с ним что-то случится, вся боль и ответственность падут на тебя. Ты помог ему ценой собственных страданий в течение двух лет.
К. — (кивает).
Т. — Ты лучше меня знаешь, как сильна твоя боль… Сколько же в ней энергии! У него есть семья, дети?… Дальше плавно меняется тема разговора: как часто Константин будет видеть детей погибшего друга, что будет рассказывать им об их отце, как важно им осознавать, что они — дети героя, как необходимо ставить сыну Павла в пример отца… Собственно, это уже переформирование боли в созидающую силу, помогающую быть нужным и полезным живым людям, являющим собой как бы продолжение ушедшего… В этой работе структурно можно различить три «витка». Первый из них: выявление в трагическом событии иного смысла на уровне поведения и способностей, второй «виток» — на уровне ценностей дружбы, и третий - на уровне ценностей долга и чести. Важно, чтобы этот новый, обретенный в общении с психологом смысл был не разрушительным, а творческим, побуждал к адекватным реакциям и благородным поступкам.
